Запугивание январских протестующих: путь, ускоряющий падение Исламской Республики

В то время как беспорядки во Франции приковывают внимание мировых СМИ, в Иране судебный аппарат и силовые структуры Исламской Республики без лишнего шума вступили в один из самых жёстких периодов репрессий с момента окончания восстания декабря 2025 — января 2026 года. Смертные приговоры, длительные сроки заключения, порка, ссылка, увольнения, запреты на выезд и угрозы скорбящим семьям почти каждый день становятся новыми поводами для новостей. По оценке аналитиков DIAR, эта волна — не признак силы, а признак власти, у которой не осталось иного инструмента удержания общества, кроме страха.

Дела, раскрывающие закономерность

Взгляд на дела только этой недели раскрывает чёткую закономерность. Революционный суд Исфахана приговорил Илию Бен-Рашида, 22-летнего протестующего из Шахиншахра и одного из задержанных во время январского восстания, по обвинению в «мохаребе» («войне против Бога») к смертной казни и более чем четырём годам лишения свободы. В Корве Юсеф Дехгани, медицинский работник, также задержанный во время того же восстания, по двум отдельным делам был приговорён к заключению, 31 удару плетью, двум годам ссылки в Заболь и штрафу. Второй приговор показывает, что цель — не только наказание: ссылка медбрата в самый отдалённый уголок страны — это послание всем его коллегам.

Одновременно силовые ведомства запрещают семьям, добивающимся справедливости за январское восстание, посещать могилы джавиднамов («вечных», погибших в восстании) и общаться друг с другом, угрожая им вызовами на допрос, — об этом рассказала одна из таких семей. Казнь Алирезы Раиси и Алирезы Сепахи, двух протестующих из Исфахана, и послание соотечественников, поклявшихся изнутри Ирана продолжить их путь, дополняют картину этого уравнения: власть убивает, чтобы запугать, а общество отвечает памятью о джавиднамах.

Почему власть прибегла к запугиванию

Исламская Республика сегодня находится в беспрецедентно тяжёлом положении. Морская блокада США фактически остановила экспорт нефти, пограничные переходы с Ираком закрываются один за другим, доллар на тегеранском рынке превысил 270 000 туманов, а сам глава правительства говорит о «худшем» состоянии «ни войны, ни мира». Власть, которая не может обеспечить людей ни хлебом, ни электричеством и не видит перспективы окончания войны, располагает лишь одним инструментом, чтобы не допустить нового восстания: поднять цену протеста так высоко, чтобы никто не осмелился вернуться на улицы.

Именно поэтому обвинение в «мохаребе» применяется к действиям, которые ни одна серьёзная правовая система не считает тяжкими преступлениями, и выносятся приговоры, никак не соразмерные тому, что вменяется обвиняемому. Эти приговоры адресованы прежде всего зрителям: семьям, коллегам и соседям тех, кого тащат в революционный суд.

Опыт тоталитарных режимов

История XX века показывает, что массовые репрессии в последние годы тоталитарных правлений чаще ускоряли их падение, чем отсрочивали его. Запугивание может на время опустошить улицы, но не возвращает утраченную легитимность; каждый смертный приговор, каждая ссылка и каждая семья, которой запрещают приходить на могилу своего ребёнка, увеличивают число тех, кому больше нечего терять. Январское восстание само стало результатом именно такого накопления.

Чего ждут от международного сообщества

Молчание СМИ — главный союзник репрессивного аппарата. Приговоры, которые сегодня выносят революционные суды, если их не заметят, завтра будут приведены в исполнение без всяких издержек. Опыт дел, остановленных благодаря международному давлению, показывает, что постоянное внимание СМИ, парламентов и правительств может спасти жизни политических заключённых, — так же как итальянский парламентарий призвал Европу оказать давление ради Наджме Амини.

По оценке аналитиков DIAR, Исламская Республика в свои последние дни полагает, что, сея страх, сможет предотвратить своё падение; но это тот самый путь, который прежде быстрее привёл к концу другие тоталитарные режимы. Задача свободных СМИ — добиться того, чтобы имя каждого из этих заключённых было на виду.

Суровые приговоры январским протестующим — не столько признак силы, сколько признак власти, у которой не осталось иного инструмента, кроме страха.